Корпоративный капитал в российской политике

Сергей Перегудов (на фото)

Одной из важнейших особенностей общественно-политического развития России с середины 1990-х годов явилось формирование корпоративного сектора экономики, оттеснившего на задний план отраслевые лоббистские и управленческие структуры. И хотя складывание данного сектора еще далеко не закончено, именно он представляет теперь наиболее влиятельную часть отечественного бизнеса.

Крупные корпорации и корпоративный капитал в целом уже сейчас исключительно серьезно воздействуют на развитие политической системы страны, и от них далеко не в последнюю очередь зависят перспективы демократизации российского государства и общества.

ОТ ОТРАСЛЕЙ К КОРПОРАЦИЯМ
С начала рыночных реформ и глубоких структурных преобразований в экономике прошел сравнительно короткий срок, однако развитие корпоративного сектора в России претерпело за это время довольно существенные метаморфозы. В данной эволюции четко выделяются три этапа, каждый из которых не только тесно связан с изменениями экономической и политической ситуации в стране, но и сам формировал эту ситуацию.

Первый из этапов начался еще в перестроечные времена и продолжался примерно до середины 1990-х годов, охватив начальный период рыночных реформ и ваучерной приватизации. Несмотря на принципиальные различия в экономической политике “позднего” Горбачева и “раннего” Ельцина по отношению к роли и месту крупных корпораций в российской экономике, обе “команды” реформаторов вели дело по сути к одному результату — к дроблению сложившихся в советский период объединений, трестов, концернов и т.п., тогда как многие из них могли бы сравнительно легко превратиться в достаточно эффективные структуры рыночной экономики. Правда, горбачевская “команда” субъективно хотела укрепления данных структур, и не ее “вина”, что результат оказался прямо противоположным.

Поясню, как это произошло. Еще в конце 1980-х правительство Н.Рыжкова приняло несколько постановлений, в соответствии с которыми был образован ряд крупных концернов и межотраслевых государственных объединений типа “Энергомаш”, “Технохим” и др. [Петухов 1999]. Однако нормальному функционированию большинства таких объединений серьезно препятствовала недостаточная определенность их правового статуса, что при сохранении жестких организационно-правовых отношений предприятий с министерствами лишало их не только юридических, но и организационно-экономических рычагов и средств контроля над “своими” подразделениями. Лишь те из них, которые объединяли целую отрасль (вроде концерна “Газпром”), имели возможность функционировать как единый хозяйственный комплекс. В большинстве же других объединений реальными хозяевами положения оставались директора предприятий.

Позиции директоров еще более усилились в первые годы приватизации, когда они всеми правдами и неправдами постарались собственные властные позиции укрепить статусом собственников “своих” предприятий. Эта линия поведения активно (и сознательно) поощрялась сверху, чему способствовал прежде всего сам характер приватизации: настойчиво проводился курс на разукрупнение и “демонополизацию” экономики. В немалой степени тому же содействовали и отраслевые министерства и комитеты. Несмотря на то что они были принципиальными противниками чубайсовской приватизации, по вопросу о разукрупнении хозяйственных структур они выступали скорее как союзники. Опасаясь, что реальный контроль над предприятиями перейдет в условиях продвижения к рынку на “промежуточный” уровень объединений и концернов, они предпочитали игнорировать последние и поддерживать связи непосредственно с предприятиями. В результате к 1991 — 1992 гг. разрыв производственно-технологических и организационных связей достиг такого уровня, что за сравнительно редкими исключениями экономика страны превратилась в некую “сумму” предприятий, каждое из которых действовало на свой страх и риск.

Заблокировав по сути дела появление потенциальных соперников в виде крупных корпоративных структур, отраслевые министерства повели борьбу за политическую власть — еще в ходе ваучерной приватизации они попытались оттеснить либералов-реформаторов на вторые роли. Те же, в свою очередь, начали целенаправленно добиваться полного отстранения “отраслевиков” от реальных властных полномочий. Если проанализировать весь период с весны 1992 г. (когда мощная команда “отраслевиков” была введена в состав правительства) до осени 1995 г. (когда начался второй, “залоговый” этап приватизации), легко обнаружить, что его основная политическая интрига заключалась в острейшем противоборстве “функционалистов” и “отраслевых генералов”.

Перипетии борьбы “отраслевиков” (олицетворявшихся прежде всего фигурой О.Сосковца) и функционалистов (лидером которых был А.Чубайс) могли бы стать предметом особого исследования, поэтому остановлюсь здесь лишь на некоторых существенных моментах данного конфликта.

Несмотря на значительный численный перевес “отраслевиков” и их сторонников (по оценке Чубайса, соотношение между ними и “функционалистами” в правительстве и его ведомствах было 10:1), политические позиции “отраслевых генералов” серьезно ослаблялись тем, что и сам Президент, и его ближайшее окружение были ориентированы на поддержку рыночных реформ. Тем не менее в отдельные моменты, особенно когда политические позиции “функционалистов” ослабевали, их оппонентам удавалось переходить в контрнаступление и добиваться тактических успехов. Обычно это проявлялось в укреплении отраслевых структур в правительстве, создании министерства промышленности, отставках Чубайса и его сторонников и т.д.

Однако потери, которые несла с собой эта борьба, были потерями для всей экономики. Поскольку никто не был заинтересован в создании крупных, дееспособных корпоративных структур, в течение всего этого пятилетнего периода в хозяйстве страны сохранялось состояние почти “феодальной раздробленности”.

Правда, уже с середины 1993 г. можно было заметить тенденцию к созданию более современных хозяйственных единиц. С одной стороны, укрепившие свои позиции частные банки проявляют все больший интерес к промышленным предприятиям, и начинается процесс их сближения, а иногда и сращивания. С другой — влиятельные круги в правительстве и экономике (идейно близкие к “отраслевикам” либо часть их самих) выступают с инициативой создания крупных финансово-промышленных групп, которые, как они полагали (ссылаясь на опыт Южной Кореи и других стран Юго-Восточной Азии), помогут создать эффективную и конкурентоспособную рыночную экономику и таким путем выведут народное хозяйство из кризиса и застоя.

При всем значении этих инициатив, до конца 1995 — начала 1996 г. не удалось сколько-нибудь существенно изменить сложившуюся структуру (или, точнее, ее отсутствие) в экономике и промышленности. По-настоящему ситуация стала меняться довольно быстро с началом следующего этапа в развитии корпоративного сектора — с залоговых аукционов 1995 — 1996 гг. Поскольку о самих этих аукционах известно довольно много, скажу лишь, что в результате передачи — фактически за бесценок — группе наиболее влиятельных банков ряда прибыльных экспортно-ориентированных предприятий нефтяной и металлургической отраслей в стране было создано несколько действительно крупных, подконтрольных банкам корпоративных структур. В научной литературе они стали чаще всего именоваться финансово-промышленными группами (ФПГ) или конгломератами [подробно об этом см. Паппэ 1997: 118-188].

В тот же период, т.е. с середины 1990-х годов, достаточно активно пошел процесс формирования “официальных”, т.е. создававшихся по инициативе или поддержке соответствующих государственных ведомств, ФПГ. Первый указ, санкционирующий их образование, был издан в декабре 1993 г., а лишь в ноябре 1995 г. Госдума приняла закон, регламентирующий их основные параметры. В 1993 — 1994 гг. было создано всего 7 ФПГ (6 из них — в 1994 г.). Зато в 1995 г. была зарегистрирована 21 ФПГ [Паппэ 1997: 19-22] и, как принято было тогда говорить, “процесс пошел”. В 1998 г. в стране уже насчитывалось свыше 70 “официальных” ФПГ. Кроме того, набирал темпы и процесс консолидации предприятий и банков, шедший как параллельно формированию финансово-промышленных конгломератов на базе залоговых аукционов, так и минуя формально-правовые процедуры, обязательные при создании официальных ФПГ. Все это привело к тому, что в качестве ключевого звена экономики на место отрасли выдвинулась, пусть во многом несовершенная, но уже начавшая работать модель, крупной акционерной компании, или корпорации.

Было бы, однако, неправильным представлять, будто резко ускорившееся с середины 1990-х годов формирование корпоративного сектора в России проходило без серьезных сбоев и отклонений. Еще до августовского кризиса 1998 г. созданные к тому времени ФПГ и конгломераты обнаружили серьезные отклонения от “нормального” развития, характерного для полноценного рынка. По общему признанию специалистов, взаимодействие банковских и промышленных структур в ФПГ было направлено не столько на превращение технологически и организационно отсталых производств в современные высокотехнологичные комплексы, сколько на “отсасывание” экспортной выручки и на решение сиюминутных, зачастую эгоистичных финансовых проблем.

Не менее серьезные аномалии выявились и при создании “официальных” ФПГ. Многие из них оказались искусственными, механически соединенными образованиями, без сколько-нибудь прочных технологических, организационных и финансовых связей между вошедшими в них предприятиями. При этом топ-менеджеры данных предприятий очень ревниво относились к перераспределению своих функций и полномочий, в результате чего основной организационной формой ФПГ стал довольно аморфный (“мягкий”) холдинг с крайне слабой управленческой структурой [Зелтень и Ленский 1998].

Что касается отраслевых структур, то первое, что бросается в глаза, — их довольно резкое ослабление с середины 1990-х годов. Наблюдавшийся в конце 1995 — первой половине 1996 г. взлет активности (проявлением чего явилось создание министерства промышленности) такого рода структур оказался весьма недолговременным и по сути дела последним в короткой истории ельцинского правления. В ходе мощного контрнаступления “функционалистов” было сметено не только министерство промышленности, но и большинство отраслевых комитетов, остатки которых были передислоцированы в министерство экономики. Примечательно, что пришедшее после августовского кризиса к власти правительство Е.Примакова, несмотря на отнюдь не символическое присутствие в нем бывших госплановцев во главе с Ю.Маслюковым, не только не восстановило ни одно из бывших отраслевых комитетов, но даже и не воссоздало министерство промышленности.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС ФИНАНСОВОЙ ОЛИГАРХИИ
Знаковое событие, открывшее новую страницу в политическом противоборстве на высшем государственном уровне, — снятие в канун президентских выборов летом 1996 г. со своих постов Коржакова, Барсукова и, как тогда говорили, их “крестного отца” Сосковца. Хотя непосредственной причиной этого шага явились разногласия в ближайшем президентском окружении относительно стратегии предвыборной кампании, решающим фактором, повлиявшим на исход этого противоборства, стало резкое усиление позиций финансовых “олигархов” (так наз. семибанкирщины), в руках у которых после залоговых аукционов сосредоточились мощные по тем временам финансовые и экономические рычаги. Место “отраслевиков” было тут же занято “олигархами”, и эта новая диспозиция была не чем иным, как прямым результатом выхода на авансцену новых корпоративных структур.

Однако произошла не просто замена одних игроков другими. Претерпел качественные изменения характер их взаимодействия. Если прежде это было идейно-политическое противоборство, прикрывавшееся неустойчивым тактическим компромиссом, то теперь возник союз единомышленников, нацеленный, с одной стороны, на полную либерализацию народного хозяйства, а с другой — на личное обогащение.

Неудивительно, что именно в данный период пышным цветом расцвела коррупция в госаппарате, явившаяся не просто проявлением возросшей алчности чиновничества, но и одним из наиболее эффективных средств той “приватизации государства”, о которой стали писать, правда, уже значительно позже, как о наиболее общем проявлении власти и влияния “олигархов”. “Олигархический корпоративизм”, механизмы которого подробно проанализированы автором в ряде работ [см., в частности, Перегудов, Лапина и Семененко 1999], был своего рода формальным инструментом, позволявшим “олигархам” присваивать политическую ренту, а государственной бюрократии — делить ее с ними или, точнее, “входить в долю”.

В результате указанных изменений в 1996 — 1997 гг. сложилась система отношений, при которой корпоративный финансовый капитал, будучи уже в основном частнокапиталистическим, стал играть роль важнейшего звена политической власти. Это был уже не только и не столько лоббизм, но прямое участие во власти, олицетворением чего стало понятие “Семья”. При всем том нужно говорить о приобщении к политической власти не всего крупного корпоративного капитала, а лишь его финансовой составляющей. Среди корпораций, основывающихся на предприятиях “реального сектора”, т.е. прежде всего на промышленном производстве, даже такие его влиятельные игроки, как “Газпром” и “Лукойл” по существу не были допущены к системе принятия высших государственных решений. Поэтому снятие весной 1998 г. В.Черномырдина, олицетворявшего неустойчивый компромисс “функционалистов” и “отраслевиков”, выглядело уже не просто одним из эпизодов “дворцовой интриги”, а едва ли не закономерным следствием нового расклада экономических и политических сил.

Одним из показателей всевластия финансовых “олигархов” и их сторонников явилось ужесточение монетаристской экономической политики, которую с их подачи настойчиво проводили правительство и Центральный банк. Все попытки многочисленных представителей “реального сектора”, видных экономистов и части СМИ побудить правительство к более гибкой политике и постепенному понижению валютного курса рубля (одной из таких попыток была поданная в феврале 1998 г. записка премьер-министру руководством “Лукойла” и некоторых других компаний нефтегазового сектора) [Нефть России 1999] не находили никакого отклика.

Однако, казалось бы, прочно утвердившаяся новая пирамида власти на деле покоилась на очень шатких основаниях. Разбогатевшие на спекулятивных операциях и на политической ренте “олигархи” и возглавлявшиеся ими “империи” были очень слабыми, аморфными и неустойчивыми образованиями. К тому же после временной консолидации в период президентских выборов 1996 г. “семибанкирщина” стала буквально на глазах разваливаться на соперничающие друг с другом группировки, каждая из которых заботилась лишь о собственных эгоистических интересах. Неудивительно, что разразившийся в 1998 г. мировой, а затем и российский финансовый кризис застал “олигархов” врасплох, и с отставкой правительства С.Кириенко непродолжительная эпоха “олигархического беспредела” подошла к концу.

КОРПОРАТИВНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО ПОСЛЕ “ДЕФОЛТА” 17 АВГУСТА 1998 г.
Финансовый “обвал” 17 августа 1998 г. имел весьма неоднозначные последствия для формирующихся ФПГ и корпоративного сектора в целом. С одной стороны, он резко ослабил финансовую составляющую этих групп, и особенно банки, но с другой — создал более благоприятные условия для отечественного промышленного производства и тем самым способствовал некоторому оздоровлению предприятий. Последние он сделал менее зависимыми от банков, а отношения между производственными и финансовыми структурами — более конструктивными. Кроме того, прекратила существование масса искусственно созданных и не имевших сколько-нибудь твердых внутренних скреп ФПГ*. Однако многие из них после относительно кратковременной заминки пошли по пути укрепления организационно-управленческих структур и оптимизации отношений с банками. Немалую роль во всем этом сыграла утвердившаяся к данному времени конкурентная среда, побудившая большинство руководителей предприятий и банков полагаться только на себя. Иллюзии, будто рано или поздно на помощь придет государство, окончательно развеялись, и те, кто хотел (и мог) развиваться по правилам рынка, начали это делать с удвоенной энергией.

Примечательно, что и большинство “олигархов” стали концентрировать свои усилия на оздоровлении принадлежавших им предприятий и компаний, особенно наиболее перспективных, прежде всего нефтяных и металлургических. В результате не только единичные корпорации типа “Лукойла” и “Сургутнефтегаза”, но и почти все нефтяные компании после августа 1998 г. пошли по пути превращения из аморфных холдингов в вертикально интегрированные компании. И хотя чаще всего этот процесс развивался очень противоречиво и с серьезными сбоями, взятая на вооружение стратегия выдерживалась достаточно последовательно и в конечном итоге оказывалась успешной.

Сложнее обстояло дело в металлургии, где борьба за контроль над наиболее перспективными предприятиями и компаниями приобретала порой столь драматический характер, а собственники и управляющие менялись так часто, что в большинстве случаев устойчивые корпоративные структуры здесь еще не сложились. Тем не менее общая тенденция к созданию вертикально интегрированных металлургических компаний, включающих предприятия, добывающие сырье, выплавляющие металл, перерабатывающие и сбывающие его, весьма четко прослеживается и здесь.

Чем бы ни закончилось противоборство двух концепций развития энергетических компаний (на основе частной собственности и смешанной — частно-государственной, подконтрольной региональным властям), в конечном итоге здесь дело тоже идет к созданию современных корпоративных структур, способных самостоятельно функционировать на энергетическом рынке. Существенно ускорился процесс формирования крупных дееспособных компаний и корпораций и в ряде других отраслей экономики.

Большое влияние на формирование корпоративного сектора экономики оказывает продолжающееся перераспределение собственности. Несмотря на резкое замедление темпов приватизации после залоговых аукционов 1995 — 1996 гг., данный процесс не только не приостановился, но, напротив, в конце 1990-х годов даже ускорился. Правда, на этот раз перераспределяется уже не столько государственная, сколько частная и смешанная собственность, причем в качестве способа ее передела используется процедура банкротств. Из-за несовершенства законодательства о банкротствах, позволяющего на легальных основаниях “банкротить” (соответственно, менять команду управляющих) почти любую компанию и предприятие (в основном под предлогом неуплаты долгов), банкротами во многих случаях оказываются наиболее перспективные из них — “лакомые куски” для тех, кто хотел бы извлечь из этого процесса максимальную выгоду. В результате формирование корпоративного сектора российской экономики вступило (или вступает) в новый этап, в ходе которого над искусственными, идущими от бюрократических и олигархических структур процессами начинают брать верх процессы естественные, порождаемые импульсами пусть и очень несовершенной, но все же в основе своей уже рыночной экономики. Значит, меняются не только игроки, но и правила игры, вся система отношений государства и бизнеса.

ОТ “ПРИВАТИЗАЦИИ ГОСУДАРСТВА” К “АВТОНОМНОЙ” ВЛАСТИ
На первый взгляд может показаться, что и после августа 1998 г. “олигархи” не так уж много потеряли, а некоторые из них после небольшой паузы даже укрепили свои позиции. Однако надо признать, что произошло это прежде всего в силу тех личных политических связей и того личного влияния, которое они продолжали оказывать на верхи государственной власти.

Важно и другое. Воздействие таких людей после 1998 г. распространялось уже не на всю исполнительную власть, как было прежде, а лишь на самую ее верхушку, т.е. на Президента, его администрацию и некоторые СМИ.

В немалой степени этому способствовало перемещение основного центра принятия важнейших политических, социально-экономических и управленческих решений от Президента и его администрации в правительство. Как известно, попытка Примакова легализовать новый статус кабинета не удалась, однако не было и возвращения обратно. Даже С.Степашин оказался не очень сговорчивым и при всей своей податливости давлению “Семьи” пытался сохранить от нее определенную дистанцию и не идти у нее на поводу. И если Черномырдин, особенно после президентских выборов и прихода команды Чубайса в 1997 г. стал фактически вторым лицом в правительстве, то Степашин все же не позволил фавориту “Семьи” Аксененко отодвинуть себя на задний план.

Решительный сдвиг в сторону концентрации властных полномочий в правительстве произошел с назначением на пост его председателя В.Путина. При всех связях с Президентом и его окружением он сосредоточил в своих руках основные рычаги политической и экономической власти и с самого начала стал главным ее носителем.

Иначе говоря, сохранение особого положения “олигархии” было не результатом ее власти и влияния самих по себе, а следствием чисто политического противостояния “Семьи” и набиравшей вес оппозиции (центром притяжения которой стала ОВР). Для сохранения политических и иных ресурсов “Семьи” были задействованы не столько экономические и финансовые (как это было в 1996 г.), сколько политические рычаги. Именно благодаря им окружению Президента удалось добиться дискредитации в глазах избирателя своих наиболее опасных и влиятельных оппонентов из команды Лужкова-Примакова и изменить расстановку сил в свою пользу. И то, что новый глава правительства играл активно на стороне Президента, явилось не результатом какого-то давления “олигархов” или союза с ними, а политическим расчетом. В определенной степени произошло дистанцирование политической сферы от социально-экономической. А это означало, помимо прочего, существенное увеличение автономии исполнительной власти, ее способности подняться выше чисто экономических, корпоративных интересов.

Если вернуться несколько назад, к “доавгустовскому” периоду нашей истории, то повторенный мною вслед за рядом наших политологов тезис о “приватизации государства” хотя и отражает во многом реальное положение дел, его ни в коей мере нельзя, с моей точки зрения, абсолютизировать. Даже самое слабое государство и немощное правительство располагает определенной степенью автономии, ибо любой объем политической власти предполагает соответствующий ее “объем”. И даже самый продажный чиновник, принимая за определенную мзду то или иное решение, по сути дела “продает” не всю свою власть и свою самостоятельность, а лишь какую-то ее часть и на какое-то время.

Не менее существенный аргумент в пользу тезиса об автономии заключается в том, что если “олигархия”, напрямую смыкаясь с властью и “приватизируя” ее, могла задействовать механизмы политической ренты, то очень многие игроки, в т.ч. весьма влиятельные, вынуждены были действовать по совершенно иным правилам лоббизма. Сам смысл лоббизма предполагает наличие двух неравных сторон, из которых одна добивается уступок, а другая может и не пойти на них. Приведенный выше пример с девальвацией — лишь наиболее очевидная иллюстрация этого.

В принципе снижение роли перераспределительных функций, равно как и резкое ослабление экономических позиций “олигархов”, поднимая государство над частными и корпоративными интересами, дает ему возможность сосредоточиться на решении стратегических задач социально-экономического развития, определении приоритетов и основных направлений этого развития.

Однако не так просто превратить новые возможности в действительность.

Своеобразие ситуации, сложившейся после августа 1998 г., состоит в том, что, получив вполне реальные шансы действовать более самостоятельно, российское государство обнаружило несовершенство и даже отсутствие нормальных, соответствующих рыночной экономике механизмов взаимодействия с обществом и его структурами. Так, в отличие от стран, где в ходе избирательных кампаний определяются (путем победы тех или иных партий) основные приоритеты общественно-политического развития на ближайшие годы, в России относительно демократические выборы эту кардинальную задачу до сих пор не решают. Их главная функция и в 1995 — 1996 гг., и в 1999 г. состояла в том, чтобы блокировать приход к рулю государства (или хотя бы ограничить влияние) оппозиционных президентской власти политических сил. К тому же полная неспособность “партии власти” реально воздействовать на процесс принятия государственных решений, отсутствие у нее даже подобия социально-экономической и политической стратегии способствовали тому, что исполнительная власть по-прежнему остается полной хозяйкой положения. Но поскольку сама по себе она не может функционировать в вакууме, вступают в действие иные механизмы формирования стратегии, а сам этот процесс осуществляется безотносительно к выборам и уже после них.

Итак, высшая исполнительная власть оказывается фактически независимой от представительных органов, и перед ней открываются две возможности. Первая — это так наз. пиночетовский вариант, под которым я имею в виду систему личной власти, обладающей собственным видением стратегической перспективы, которая подбирает команду единомышленников и жестко реализует намеченный курс (при этом вовсе не обязательно, чтобы он воспроизводил бы конкретную политику Пиночета в Чили в 1970 — 1980-е годы). Естественно, что такой вариант потребовал бы дальнейшего усиления исполнительной вертикали, ужесточения контроля над реальной и потенциальной оппозицией, ряда других подобных мер. Одни называют это “манипулятивной демократией” (С.Марков), другие — “мягким авторитарным режимом” (В.Лысенко), третьи — “самодержавием” (В.Гущин) и т.д.

Более вероятен другой вариант. Вследствие личных качеств нового Президента, а также сложившихся правил игры, функции, которые в других странах выполняют партии, в России выполняют структуры, которые я назвал бы “группами влияния”. В отличие от групп интересов, как правило, преследующих узкокорпоративные цели, группы влияния действуют в сфере “большой политики”. И хотя при этом они не забывают о своих корпоративных интересах, их основная роль реализуется в сугубо политической сфере.

То, что мы обычно называли “Семьей”, было, конечно же, по своей функции и общественной роли не чем иным, как группой влияния. Отличие нынешней, “постъельцинской” ситуации состоит, во-первых, в том, что глава государства уже не столь зависит от такой сравнительно узкой группы (или групп) и, во-вторых, что сами эти группы не столь постоянны и устойчивы, как это было при Ельцине, особенно после устранения Коржакова—Сосковца.

Пока сложно выявить реальные и потенциальные группы влияния “постъельцинского” периода нашей политической истории: еще не ясны устремления нового Президента, а также расклад политических сил в стране после выборов 1999 — 2000 гг.

Однако какие-то контуры этого расклада начинают вырисовываться. Наиболее четко пока что высвечивается довольно тесно связанная (в основном идеологически) с бывшей “Семьей” “Петербургская группа”. Причем ее главная особенность — не в “землячестве”, а в той сугубо либеральной идейно-политической ориентации, которой она придерживается. Вполне закономерно, что ее институциональной базой стало Мингосимущество и родственные ему по духу и по персоналу Министерство финансов и другие функциональные ведомства и экспертные группы госаппарата, далеко не последнюю роль среди которых играет получивший широкую известность Центр стратегических разработок при Президенте РФ.

Хотел бы, однако, подчеркнуть, что той прочности положения, которая была у “Семьи” и даже у ее предшественников, у новой группировки уже быть не может хотя бы вследствие тех изменений в отношениях государства и общества, о которых говорилось ранее.

Значительно более надежным является положение другой “группы влияния”, которую условно можно было бы обозначить как “команда силовиков”, что отчасти объясняется личными качествами и пристрастиями самого Президента. В отличие от “питерцев” эта группа не имеет четких персональных характеристик, ее составляют не столько личности, сколько институты, включая и структуры ВПК, даже не обязательно олицетворяемые их высшим персоналом.

Как мне представляется, угроза монопольному влиянию “Питерской группировки” будет исходить и, возможно, уже исходит не только от “групп влияния” столь же высокого политического статуса и уровня, но и от сил, действующих на другом, корпоративном, уровне, т.е. на уровне групп интересов и их лоббистской активности (других общественно-политических образований я не касаюсь).

ЛОББИЗМ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Пожалуй, главная новая черта “поставгустовского” лоббизма проявляется в том, что наиболее влиятельной силой стал не финансовый, а промышленный корпоративный капитал. Кроме того, на передний план выдвинулись представители двух отраслей или, точнее, секторов экономики — топливно-энергетического комплекса и металлургии.

Отмеченное выше укрепление исполнительной власти в “постъельцинский” период и, соответственно, ее возможности навязывать свою волю группам интересов, в т.ч. самым крупным, объясняет стремление корпораций стать как можно ближе к государству и еще глубже внедрить своих людей в его структуры. Основная цель при этом — отнюдь не превращение в некую “удлиненную руку” государства, а в создании условий для более непосредственного вовлечения в процесс подготовки и принятия социально-эконо­мических и политических решений, затрагивающих корпоративные интересы. “Свои люди” в институтах власти в данном сочетании — это проводники их интересов, “устроители дел”, выгодных силам, поддерживающим их извне.

Стремление корпоративного капитала к сближению с государством еще более наглядно проявляется в их отношениях с властью законодательной. При этом в отличие от учреждений исполнительной власти, где ставка делается в основном на “посредников”, в органах представительной власти корпорации стремятся иметь своих прямых представителей.

Как известно, из депутатов, теснее других связанных с компаниями ТЭК, удалось даже сформировать межфракционное объединение “Энергия России”, которое возглавил Черномырдин и в которое сразу же вошло свыше 70 членов Думы. Однако так ли безобидна эта экспансия лоббизма? В своих последних работах О.Гаман-Голутвина обращает внимание на опасность того, что место “олигархии” и “олигархов” займет (и уже начинает занимать) “новая” государственная бюрократия [Гаман-Голутвина 2000]. Такая опасность действительно существует. Но это, как представляется, далеко не единственная и, быть может, даже не самая главная угроза. Ибо при всей важности вопроса о том, кто “командует” в связке “государство — бизнес”, не меньшее значение имеет то, на каких основах строятся отношения между ними. Как уже было сказано выше, роль государства и его представителей после августа 1998 г., и особенно после думских и президентских выборов 1999 — 2000 гг., приобрела тенденцию к нарастанию. Однако означает ли это, что государство в состоянии теперь, что называется, поставить лоббистов на место и заставить их играть по правилам, выгодным обществу? При всем стремлении и Президента, и многих других высших должностных лиц добиться именно такого положения дел одного лишь желания или даже четко заявленной политической воли здесь явно недостаточно.

Непременное условие реализации принципа “равноудаленности” — обретение государством в лице его полномочных представителей функций арбитра, т.е. способности встать над конкурирующими группами интересов (лоббистами) и во взаимодействии с ними достигать компромисса, приемлемого как для общества, так и для самих этих групп.

Пока, однако, единственный человек, способный выполнять функции арбитра и “примирителя” — Президент. Что же касается других должностных лиц и органов власти, их “арбитражных” способностей вряд ли будет достаточно — из-за самой системы принятия решений, из-за особенностей наиболее влиятельных сил и групп, а также отношений между ними. Происходящий вот уже в течение ряда месяцев в Минтопэнергии и в созданном на его основе в мае с.г. Министерстве энергетики торг вокруг реорганизации РАО ЕЭС, “перетягивание каната” между РАО и “Газпромом” при полном бессилии министерства решить этот спор — лишь одна из наиболее ярких иллюстраций к сказанному.

Ненормальность данной ситуации видна уже хотя бы из того факта, что ни один человек, даже самый способный и самый “вездесущий”, не может выполнять функции, которые должно выполнять государство как институт.

Вывод, который из всего этого неизбежно следует, заключается в том, что резко возрастает опасность “приватизации бюрократии”, включая и бюрократию “представительную”*. Разумеется, такая формула, как и формула “приватизации государства”, требует уточнений и оговорок. Тем не менее она отражает главное в складывающейся системе власти, а именно: ее недемократический, подверженный чрезмерному влиянию групповых интересов характер.

В основе подобной тенденции — целая группа объективных и субъективных факторов, элиминировать которые может лишь серия институциональных реформ. На первое место здесь я бы поставил создание системы функционального представительства, основанной на плюрализме групп интересов, а также проведение конституционной реформы**, нацеленной на преодоление деструктивных аномалий в разделении властей.




Гаман-Голутвина, О. 2000. Бюрократия или олигархия? — НГ-сценарии, №3, 15.III, c.9, 15.

Зелтень, А.С. и Ленский, Е.В. 1998. Промышленные фирмы в современной рыночной экономике. М.: АФЛГИ, с.108.

Нефть России. 1999, № 1.

Общество и экономика. 1999, № 7-8, с.136.

Паппэ, Я. (ред.) 1999. Финансово-промышленные группы и конгломераты в экономике и политике современной России. М.: ЦПТ.

Перегудов, С., Лапина, Н. и Семененко, И. 1999. Группы интересов и российское государство. М.: УРСС.

Петухов, В.Н. 1999. Корпорации в российской промышленности. М.: “Городец”, с.33-48.

Полития. 1998, № 2.

Статья подготовлена в рамках исследовательского проекта, поддержанного фондом Дж. и К.Макартуров (грант 99-57323).

* Как писал известный эксперт Ассоциации российских банков Л.Макаревич, “августовский кризис до основания потряс финансово-промышленные группы. Многие из них для своего спасения пожертвовали системообращующими банками — выбросили на улицу их менеджеров и персонал” [Общество и экономика 1999].

* Превращение наших законодателей в бюрократов — особая тема, заслуживающая специального анализа. Здесь я отметил бы лишь два фактора: непомерно раздутую систему комитетов и других внутрипарламентских структур и нормотворческую гипертрофию в ущерб функции контроля.

** Подробно об этом автор писал в журнале “Полития” [Полития 1998].




Перегудов Сергей Петрович, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН.



Источник: Перегудов С.П., Корпоративный капитал в российской политике // Полис №4


К этой статье еще нет ни одного комментария.


Оставить комментарий с помощью Yandex Google Mail.ru Facebook.com Rambler.ru Вконтакте Twitter